Herr Oberst (herr_0berst) wrote,
Herr Oberst
herr_0berst

о российской науке от фейгельмана

Да, трудно быть учёным.
Точнее - трудно быть российским учёным.
Ещё точнее - трудно быть российским учёным в России.
-- Физтех-Песня '96


Михаил Викторович Фейгельман [www] - личность в отечественной теоретической физике известная, а на Физтехе, точнее в кругах близких к тем, кто сдавал кванты из теорминимума Ландау и поступал в теоргруппу, не побоюсь этого слова, легендарная. Внимаю предлагаются две его весьма пространные статьи (на английском и русском языках соответственно) о текущем состоянии и грядущей судьбе российской науки.

Save Russian science. Nature Physics v. 3, 139-139 (2007)

Nature Physics 3, 138 - 139 (2007)| doi:10.1038/nphys525 | via fizteh

Save Russian science

Mikhail Feigel'man1


  1. Mikhail Feigel'man is at the L. D. Landau Institute for Theoretical Physics, Ulitsa Kosygina 2, Moscow, 119334 Russia. e-mail: feigel @ landau.ac.ru



Abstract

Despite 15 years of turbulent change, 'brain drain' and a shortage of research funds, Russian science has survived, although in a much diminished state. International investment and collaboration over the next ten years could bring it back from the brink.



Introduction

From time to time, we realize that a period of great change is approaching. So it seemed among Russian scientists in the late 1980s, but any optimism proved to be short-lived: soon their very existence in science would come into question, with the collapse of the USSR. On the surface, Russian science has not been particularly eventful since, it has merely been fighting for survival. But science is still alive in Russia — albeit in a decimated state.

Somewhat surprisingly, about a year ago there seemed to be changes in public policy on science. Government officials started talking about "advancing high technologies", about a need for "scientific innovations", about revitalizing the Russian Academy of Sciences and so forth. The Russian president announced substantial salary increases for scientists, which the media picked up and broadcast widely. As both the media and their audience swallow easily whatever is offered by the powers-that-be, the general public in Russia believe that the scientific situation is improving. It would be natural to expect that the same impression is spreading to the West as well, even among experts.

However, as Richard Feynman put it, knowing "how to not fool yourself" is one of the main professional qualifications of a scientist. This is why I dare to present my opinion on the subject, as a scientist and educator who has been doing physics in Russia for 30 years (the first half of that period with no other option in terms of location, the latter half entirely by choice).



Survival

So how did Russian science manage to survive at all? Basically, we have a small number of top-notch research groups at various institutions around the country — Moscow, Chernogolovka, St. Petersburg, Novosibirsk, Nyzhni Novgorod, Voronezh, Ekaterinburg, to name a few — in different scientific areas. Among the top areas are theoretical physics, nanophysics, mathematics, bioinformatics plus a few others. Although the precise reasons for survival are specific to each area and team, the general background to their success is common: first, science is considered in its original sense, for the sake of "finding things out" and not (principally) as a route to financial prosperity; there is ability and willingness to compete, fairly and squarely, on any level, national or international; the lack of any guaranteed stability in terms of salary, research budget and so on is understood and accepted as a price to pay for the privilege of doing what you enjoy most in your home country; and, finally, there is the basic principle that "necessity is the mother of invention". Such a model could only have come about because of the spirit of Russian society of the 1990s, whose governing model was "if you have nothing to give your people, give them freedom".

Of course, these 'freelance' laboratories needed funding. The sources range from the relatively retrograde Russian Academy of Science and Ministry of Science, to the rather enlightened, but also rather poor, Russian Foundation for Basic Research (RFBR, providing only about 5% of the total Russian funds for science), and international funding agencies such as INTAS (European Union) and CRDF (USA), plus a number of national science foundations in Europe. A very honourable mention goes to financier Georges Soros, who was the first to provide massive help to Russian science and education in 1993–1996.

As a result of these efforts, a few of the best Russian research groups, which are internationally competitive in experimental condensed-matter physics (the field I am familiar with), have a current research budget that amounts to 3–5% of those of their similarly sized counterparts in the USA. In the long run, it is not sufficient money to compete, any amount of enthusiasm notwithstanding. The same groups could be fully functional with about 20% of the typical level of American funding. Now that Russia is literally flooded with oil and gas money, do we have any chance of getting that level of funding?

To answer this question, it is useful to consider the usual societal reason for advancing science: that scientific progress is essential for the technological progress that, in turn, is indispensable for a prosperous economy. However, this argument does not seem convincing anymore; indeed, there is a tendency to shift most resources towards applied research and development — the rationale being that, in the last half-century, so much has been achieved in fundamental science that it's now possible to slow down and capitalize on that accumulated knowledge. Unfortunately, our government officials want science to work for industry without delay. Although we scientists, too, would be very happy to see it, the problem is that high-tech industry is underdeveloped in Russia and it can only grow out of basic research. The demand for basic research to pay off in the short term is nothing but an invitation for fraudulent claims and unrealistic promises.

A spin-off of this emphasis on applications is the declining prestige of fundamental science, not only in Russia but around the western world. In 1946, when Feynman introduced himself as a physics professor, his dancing partner thought he was showing off to impress her: to show off today, one would rather pretend to be a lawyer or a stockbroker. It is no coincidence that the number of students in physics and maths departments throughout Europe is declining (the same phenomenon in the US is slightly masked by an influx of students from Asia).

Still, there are other missions of science that are recognized, to varying extent, by the general population and governments in Europe and North America: impartial, high-quality expertise that is a natural barrier to administrations and lawmakers making incompetent decisions; the sustenance of top-level college and postgraduate education; and support for high standards in general public education, preventing the teaching of pseudoscience in schools and the banning of real science from the curriculum — without this, a high-tech society is doomed to lose its competitiveness in one or two generations.

Although these motivations also seem to be losing ground in the West, the situation there is not nearly as sad as it is in modern Russia. None of the above-mentioned missions is recognized by President Putin's administration or those behind it. The policy-makers of our country are profiteering hugely from gas and oil, either indirectly or by direct ownership. They do not need candid experts or a well-educated population: although both would bring some pay-off in a distant future, the present ruling elite needs only oil and gas — now, and as much as possible. Society has been atomized into a collection of weakly interacting individuals who prefer conspiracy theories about Russia's external enemies to thinking about "how to not fool [themselves]". Thus there is no demand for real science.




The good old days?

Nostalgia for the lost Soviet Empire, however, is a powerful force in the media and in society, and 'great science' is an important ingredient of a 'great empire'. The space race of the 1960s and 1970s was largely driven by prestige rather than national security considerations. The golden age of Sputnik, Yuri Gagarin and others is past; we are living in a 'post-golden' era of imitations, and it is more than natural to try to stage a renaissance of 'great Russian science'. And that's a useful notion when it comes to money-laundering and kickbacks for decision-makers — such is the reality behind much of the talking and the extra money that, officially, goes into funding science. The truth is that in Russia today there is no motivation for government officials to care about the quality of scientific research. Although science in the US or the EU is to a large extent also funded by government agencies, these are organized in such a way that practicing scientists exercise substantial influence on the distribution of funds (through peer review, scientific panels, and so on).

In Russia, low-budget RFBR does function more or less by such rules, but not the Ministry of Science and Education, with its ten-times-larger budget. Ironically, Ministry officials pretend to embrace the competition and grant system. Unfortunately, the competition for Ministry grants is similar to elections in the former Soviet Union: the results of an election were known well before the ballots were cast. Similarly, Ministry grants are distributed among pre-arranged winners (although there are rumours that there have been a couple of exceptions).

The problem with the Russian system is that there has never been a clear discrimination between research scientists and science managers. The inherent conflict of interest in our system stimulates a flow of money into pseudoscience, which, in turn, creates officially recognized 'big scientists' (usually invisible by any universal tool, such as publication record or citation index). The next step is obvious. The 'official' scientists, whose only expertise is in the popular cross-disciplinary skill of money-grabbing from the state budget, are called to judge scientific issues. Eventually, this process leads to the disqualification of science on the national level. Even worse, this disqualification lasts much longer than one might think: it took many decades for Germany to revive its science after Nazi rule and the Second World War.

Recent political developments around Russian science look depressing. A long battle between the Academy of Science and Putin's government is, apparently, over. The main historical privilege of the Academy — its relative independence from the government, in particular, the right to elect its president by secret ballot without official approval from the Kremlin — has been taken away. The current president has been in office since 1992, with hardly any measurable achievement; according to his deal with Putin, he will retain his position. However, the key decisions from now on will be controlled by a small group closely related to the top Kremlin figures. They have enjoyed full control over the Ministry of Science and Education for quite some time, and now they have gained control of the Academy and its few hundred research institutions, opening the way to irresponsible experiments with what remains of Russian science.



The next 10 years

Today, science has lost much of its popularity in the western world, as well as in Russia. It might never bounce back. Growing competition with China (which is investing huge resources in developing its science) might once again turn public opinion in the West in favour of science (similar to the 'Sputnik effect' in 1957). What Russia needs now are science 'reservations': safe breeding grounds for those strange animals who dedicate their lives to not fooling themselves or others. Such a strategy would not be too expensive, and, generally speaking, it is not only the job of government. We need to find a way to support such reservations using private means (such as the Dynasty Foundation) as well as international cooperation with Western organizations (such as the Kavli Foundation). The problem of 'endangered' sciences is not only a Russian issue, nor can it be solved by Russians alone.

Russian science is in imminent danger, and preservation of the Russian school of scientific thought is a global problem. The outside world can get involved in two ways. First, broad participation of scientists from western countries as experts and reviewers in the competitive distribution of funding will enhance the chances for objective judgment. Second, enhancing the system for funding collaborations between Russian and western researchers, or even funding purely Russian researchers who are fully competitive on the international stage, will not only support the best Russian scientists in their struggle for survival, it might also force the major internal Russian funding agencies to play by the same rules.

The seeds of such a system are already in place. What we need now is to expand it by an order of magnitude (which would still be a microscopic investment on the scale of US or EU research budgets), as well as attracting private capital. I want to emphasize that this investment will pay off many times over for western science too: letting the Russian schools in physics and mathematics disappear for ever would be a tremendous loss for all of science.

Acknowledgements

It is a pleasure to thank my friends and colleagues Vladimir Kravtsov and Valery Ryazanov for critical comments and especially Igor Mazin, without whom this essay may never have been written.



Российская наука к 2017 году Тезисы выступления 15 июня 2006 г.

Михаил Фейгельман | [ via Полит.ру ]

Российская наука к 2017 году

Тезисы выступления 15 июня 2006 г.



Меня попросили высказаться о том, как может выглядеть наука в России к 2017 году. Думаю, что наиболее вероятная возможность печальна: науки в России к тому времени не будет. Останется лишь псевдонаука – то, что Ричард Фейнман назвал “Cargo Сult Science” [1]: формальные признаки науки имеются, но кому-либо интересных научных результатов не возникает. Зато псевдонауки этой будет в изобилии.


Я поясню, на чем основан этот прогноз, а затем попробую предложить способ воспрепятствовать его осуществлению. Но сначала о самоидентификации: автор сочинения подобного рода неизбежно ассоциирует себя с некоторой «социальной группой», хотя отвечает за текст единолично. Моя «группа» – это те российские ученые, которые имели 10-15 лет назад (да и по сей день имеют) вполне реальные возможности найти престижную работу за границей, но решили остаться в России.


Напомню ряд основных функций науки в обществе (помимо очевидной функции получения нового знания, трансформирующегося позднее в прогресс техники):


1) независимая компетентная экспертиза, текущие и стратегические прогнозы;


2) высокие стандарты в массовом образовании;


3) элитное образование, формирующее группы с высоким уровнем интеллектуальной мобильности;


4) поддержание национального престижа.



Из этих четырех мотивов первые три не осознаются обществом и явно противоречат интересам правящей группировки. Четвертый мотив хорошо осознан и эффективно используется для спекуляций.


Так происходит по следующим причинам:


А) «Государству-бензоколонке» без каких-либо настоящих долгосрочных амбиций эксперты и вообще образованные люди не нужны. Даже мотивы советских времен (оружейные, а затем воспоминания о них) уже не действуют и не будут действовать впредь.


Б) «Общества» и его интересов в ближайший период времени не просматривается. Виден большой набор индивидуумов с принципом поведения “Homo homini lupus est”. Таковые не имеют долгосрочных интересов, и потому наука им не интересна.


В) Нынешнему государству (точнее – тем, кто им сейчас управляет) кажется полезным говорить о важности развития науки и технологий, а также важно поддерживать привычный уровень доходов ближайшего окружения. В комбинации эти мотивы приводят к многочисленным «госпроектам», для характеристики которых формулировка «нецелевое использование бюджетных средств» является политкорректным эвфемизмом. Разговоры о «развитии высоких технологий» в настоящее время есть одна из спецопераций, за которой не стоит ничего, имеющего отношение к реальному делу. Стране абсолютно необходимо это «развитие», но власти занимаются лишь его имитацией.


Г) Опасность описанной выше «госпроектной» деятельности состоит не только в том, что не финансируются действительно достойные того исследования, но и в создании в течение этого процесса дутых научных репутаций (те, кому отдали большие деньги на «науку», должны – по определению – быть «большими учеными»). После чего «назначенные учеными» будут давить остатки настоящей науки. Это явление с весьма долгосрочными разрушительными последствиями. Надо понимать, что разрушенную научную среду нельзя восстановить за несколько лет даже при самом большом желании и финансовом изобилии – как показывает пример послевоенной Германии, на это уходят многие десятилетия.


Положение с настоящей наукой (по крайней мере в части получения фундаментальных знаний) в России сейчас такое:




  •  Ее доля (и без того численно небольшая в СССР) заметно за 15 лет сократилась. В частности, существенно более половины конкурентоспособных физиков-теоретиков и математиков уехала заграницу. Оставшиеся сильно потеряли влияние внутри РАН и полностью потеряли его в Минобрнауке после 2004 г. Среди сильных экспериментаторов "процент убыли" несколько меньше (им труднее было найти хорошую работу за границей), но также значителен. Вдобавок у них почти нет современного оборудования.

  • В разных областях науки существуют отдельные очень сильные лаборатории, которые держатся неизвестно на чем, как триста спартанцев. В них даже стали появляться молодые сотрудники, в том числе проработавшие несколько лет в хороших лабораториях за границей. Но у их завлабов нет никакого реального представительства в государственных структурах финансирования науки и техники (кроме разве что РФФИ, который и сам переживает не лучшие времена). В стране практически нет структур, к которым можно было бы обратиться за поддержкой. Единственным реально полезным политическим шагом в России в области науки было создание в 1992-1993 гг. РФФИ и РГНФ. Появился 4 года назад замечательный частный фонд Дмитрия Зимина «Династия» – инициатива очень полезная, но довольно ограниченная в масштабах. Сохранившиеся вопреки всему сильные лаборатории – главное, что осталось от российской науки ценного. Однако неясно, нужны ли они сейчас кому-либо в нашей стране. Реальное финансирование таких лабораторий (по крайней мере в известной мне области экспериментальной физики твердого тела) примерно в 30 раз меньше, чем у их американских партнеров-конкурентов. Долго они еще смогут конкурировать? Кому в России задать этот вопрос?

  • Государственные инициативы последних лет в области образования вызывают сильнейшее раздражение в научной среде из-за их явно разрушительного воздействия на элитное (в интеллектуальном смысле) образование. В борьбе (или ее имитации) с реально существующей вузовской мафией господа «реформаторы» готовы камня на камне не оставить от существующей еще кое-где честной системы отбора талантливой молодежи, идущей впоследствии в науку. Это метод осушения зловонных болот коррупции путем сплошного бетонирования местности: первым погибнет наиболее ценное. В области организации научных исследований все госинициативы сводятся к бессмысленно-беспощадной борьбе Минобрнауки с Президиумом РАН. Научным сотрудникам остается только спорить, которая из этих высоких борющихся сторон опаснее для науки. При этом ненормальность сложившейся постсоветской системы всем также очевидна, но нет и надежды, что «реконструкции» в данной общественной обстановке могут принести пользу. Ни большинству руководства РАН, ни, тем более, «реформаторам» из Минобрнауки собственно наука неинтересна в принципе. Последние главным образом делят бюджетные деньги путем того, что только они одни способны называть «конкурсами», а в свободное время разрабатывают «количественные критерии эффективности научных исследований», напоминающие по своей неадекватности разве только авиапрактики тихоокеанских островитян [2]. Происходящее похоже на старания объединить худшие черты американской и советской систем…


Результат: нарастает ощущение безнадежности. До 2017 г. сил держаться не хватит. Задача восстановления в России адекватной ей науки не имеет в ближайшие годы решения.


Что (может быть) можно сделать?


Наиболее адекватная задача – это задача ВЫЖИВАНИЯ в надежде на появление более подходящей общественной среды в России через какое-то время. Надо попробовать удержать небольшие «научные заповедники», в которых само представление о том, что есть наука (возникшее в современной форме благодаря Фоме Аквинскому и его последователям), могло бы сохраниться «до лучших времен» – если они когда-либо наступят. Подчеркну: это могут быть только небольшие островки, не соответствующие настоящим потребностям и потенциальным возможностям страны, но даже их удержать – нетривиальная задача.


Почему это теоретически возможно?


На это есть ряд причин, отчасти иррациональных и, во всяком случае, не поддающихся измерению в любой известной валюте:



  • Аномальное упрямство очень малого процента «упертых» научных сотрудников, готовых драться в безнадежной обстановке и решать нерешаемые задачи (чаще всего по принципу “голь на выдумки хитра”).

  • Ценность российской научной школы для внешнего мира: автономия мысли и способа решения проблем, сформировавшаяся за время жизни "на острове", все еще меньшая "коммерциализация" в лучшей части фундаментальной науки, готовность рисковать.


  • Проблема развития науки существует далеко не только в России – но и во всех странах G8 и у прочих индустриальных лидеров [3]. Осознание кризиса в организации науки имеется у ученых во многих государствах, при этом обычно нет шансов что-либо с этим сделать из-за могущества установившихся бюрократических структур, сросшихся с политическими кругами и традициями PR. Ситуацию в США, где успешный завлаб или профессор (физик) тратит 2/3 времени на грантописание, – нельзя считать адекватной. В этом отношении пример у них брать не надо. Их – сравнительно с нами – выручает гораздо большее общее количество денег на науку («КПД», однако, тоже невелик). Ситуация во Франции совсем другая и тоже не весьма хороша (похожа на позднесоветскую уравниловку). Однако нас сейчас загоняют в версию «обе половины худшие». Именно этому следует противопоставить "заповедники" – поскольку больше сейчас противопоставить нечего и еще потому, что такая инициатива имеет шанс быть поддержанной кое-где в «цивилизованных странах» и стать нашей общей попыткой защиты науки в ее настоящем виде, не изуродованном тотальным consumer society.

Как это можно делать?



  • Рассчитывать на содействие госструктур в обозримое время, к сожалению, совершенно не приходится (дай Бог, чтобы хотя бы не мешали), поэтому задачу надо пытаться решать негосударственными средствами, то есть: российский частный бизнес + иностранные деньги и экспертное содействие (отнюдь не означающее использование их «калек»). Построение этой "схемы спасения" – крайне сложная задача, и сами ученые каждой отдельной специальности с этим не справятся. Сложность задачи еще и в том, что объяснять сейчас, в 2006 г., почему надо помогать российским ученым, – куда труднее, чем в 1992. Кстати, то же самое относится и не только к науке. В целом задача стоит так: спасти ростки честного интеллекта и таланта в совершенно неподходящее для них время [4].

  • Общая идея – создание "научных заповедников" вроде IHES (Bures sur Yvette, Франция) или ASI (Princeton, США) по возможности междисциплинарного характера (например, нанофизика + молекулярная биология), очень небольшого размера, вне всяких госсистем, с умеренной средней зарплатой сотрудников (несколько выше среднего реального дохода населения по месту дислокации), но с хорошим обеспечением оборудованием и прочим необходимым для научной работы. В отличие от IHES или Princeton – обязательно с преподаванием, но при небольшой нагрузке (порядка 1 лекции в неделю). Обязательный международный наблюдательный ученый совет и международное рецензирование перспективных планов. Термин «международный» понимается здесь буквально: представительство из многих разных стран, без контрольного пакета голосов у какой-либо из них. Решение по финансированию направления – на 5 лет, с минимальным объемом ежегодной формализованной бумажной отчетности. При этом максимальная прозрачность результатов текущей работы (с открытым доступом через Internet). Через 5 лет – настоящий подробный отчет, с обсуждением экспертами и затем на наблюдательном совете, также общедоступный по сети.

  • Идею столь явно элитарного характера очень трудно продвинуть и в России, и в любой из "цивилизованных" стран (например, по причине того, что в большинстве из них массово "левая" профессура). Однако в ряде стран можно найти весьма авторитетных людей науки, для которых такая идея будет понятной и естественной. Именно из них можно попробовать образовать "звездный пул", на репутации которого будут основаны обращения к частным финансистам.

  • Все это невозможно даже начать без поддержки авторитетных на международном уровне экономистов, политиков, деловых людей. Кроме того, это бесполезно начинать как чисто внутрироссийскую затею, даже если бы своих денег было достаточно.

Этот текст я рассматриваю как записку в бутылке, брошенную в море потерпевшими кораблекрушение. Посмотрим, найдет ли ее кто-нибудь.


Post Scriptum



Иногда мрачные пророчества сбываются куда быстрее, чем предполагал даже их автор.


Вышеприведенный текст неторопливо готовился для печати, когда Российская Академия наук была приговорена к небытию постановлением Правительства РФ от 7 сентября 2006 г. Малоизвестный широкой публике гражданин М.В. Ковальчук добился от правительства принятия сделанной «конкретно под него» госпрограммы развития чего-то такого, что наш премьер-министр почему-то называет нанотехнологиями. Заодно упомянутый гражданин сотоварищи расправился с неизбравшей его в свой состав Академией Наук. Последний президент РАН Ю.С.Осипов, поддержанный большинством Президиума РАН, отдал Академию на слегка отсроченное уничтожение – в обмен на лишние два года своего пребывания в кресле. Sic transit gloria mundi… Что не решились тронуть даже большевики – продано задешево придворным временщикам. Теперь картина становится совсем уже кристально ясной: только от частной инициативы отдельных представителей российского народа зависит, сохранится ли от нашей науки хоть что-то достойное через 10 лет.


Примечания


[1] “Cargo Cult Science: some remarks on science, pseudoscience and learning how to not fool yourself” (The 1974 Caltech Commencement Address); in “The pleasure of finding things out. The best short works of Richard P. Feynman”, ed. J. Robbins, Penguin Books, 2001.

[2] После ухода с островов американских авиабаз, они старательно расчищали просеки в джунглях и наряжались наподобие служащих аэродрома - в надежде, что самолеты опять начнут прилетать (см. [1]).

[3] По слухам, неплохо обстоит дело в Китае – так и в СССР 1940-50-х годов положение ученых было замечательным - за исключением тех, кого невзначай посадили или расстреляли. Эффективная организация науки вообще с трудом совместима с «демократией телезрителей» - однако весьма опрометчиво призывать на этом основании к возвращению Чугунного Сапога.

[4] Аркадий и Борис Стругацкие. «Трудно быть богом»

Tags: phystech, russia, science
Subscribe

  • о 'а чего добился ты'

    Данное внушительных размеров (5.2 метра в обхвате) дерево имеет не только имя собственное ‐‐ Candler Oak Tree, но и собственную, простите за…

  • o 'pun intended'

    #FloridaCracker + #BeachBlonde = #matchmadeinheaven Bowmans Beach Sanibel Island, FL

  • о т.н. южном пляже

    Пользуясь случаем, совершили короткий бросок в Майами на South Beach [ wiki]. SoBe на первый взгляд всё тот же. Хотя кое‐что за десять лет и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments